Россия в «Большой Европе»: потеря идентичности или «византийская» тактика?

Догоняющая стратегия развития, используемая Россией с ХVII века, имеет и негативные последствия в виде подрыва национальной и цивилизационной идентичности. Внешне это может выглядеть, как отказ от рационализма и потеря ориентации в окружающем мире. Подобное явление мы наблюдаем в теме обоснования проекта «Большой Европы», под которой понимают интеграцию Европы и России по причине европейской сущности последней. Вот характерный пример. В разделе «Международные отношения» в «Вестнике МГИМО» в номере втором за 2015 год была опубликована пространная статья атташе Департамента информации и печати МИД Евгения Ильина «Концепция „Большой Европы“ От Лиссабона до Владивостока: Проблемы и перспективы». (1)

Тема данной статьи — становление концепции «Большой Европы», ее место в политике РФ, перспективы и препятствия на пути реализации. Концепция проекта «Большой Европы» имеет базовый посыл: Россия — это часть Европы, а русские — европейцы. Вот как это делает Ильин в начале своей статьи: «Тот факт, что русские по своему происхождению принадлежат к европейской семье, не подлежит сомнению. В славянский этнос, этноязыковую общность, помимо русских входят чехи, словаки, поляки, хорваты, болгары, словенцы, которые составляют население государств-членов Европейского союза. Внешние различия между представителями славянского этноса и другими народами Европы едва уловимы. Все пространство от Лиссабона на западе до Владивостока на востоке, от мыса Челюскин в России на севере до мыса Марокки в Испании на юге населено представителями одной расы, похожими друг на друга». Более, чем странная система аргументации в публикации в серьезном научном издании. Во-первых, такого явления, как «славянский этнос» или «славянская этноязыковая общность» не существует. По-видимому, какая-то «славянская общность» существовала в V—VII вв. еках на ограниченном пространстве. По крайней мере, сравнительное языкознание на основании исследований современных славянских языков и церковнославянского утверждает о существовании в раннем Средневековье в регионе Центральной Европы некой языковой общности, язык которой был близок старославянскому. В настоящее время, мы имеем лишь отдельные весьма разнящиеся друг от друга этносы, языки которых относят к славянской языковой группе. В этом отношении «славянская языковая семья» — это научная абстракция, это чисто научное понятие.

Общей славянской идентичности не существует, хотя в различные периоды ее и пытались актуализировать в культуре стран Восточной и Центральной Европы, используя историческую память для различных целей актуального политического момента. Как самый простой пример — это панславизм, тесно связанный со «славянским национальным пробуждением» в Австрийской империи и созданием национальных государств в регионе Центральной Европы и на Балканах. При этом, как идеология, панславизм в Австрийской и Российской империях имел разные цели и задачи. Так было и позднее. Например, в послевоенной Польше славянская риторика рассматривалась, как инструмент пропаганды дружбы с СССР для оправдания советского контроля над этой страной. И потом, языковая близость совсем не является признаком «общности», как и наоборот в случае с той же Швейцарией, где швейцарский этнос (правильней — этническая идентичность) базируется на языках разных языковых групп. В случае со славянами Центральной Европы и Балкан, в сравнении с русскими, их языки так разошлись, что взаимопонимание на бытовом и книжном уровне достаточно затруднено, не говоря уже о базовых отличиях культуры, разной исторической памяти и взаимных исторических счетах.

Совсем не подходит для научного определения отсылка Ильина к расовому единству европеоидов, как аргумента принадлежности России к Европе. Тут нужно заметить, что помимо пространства, указанного Ильиным, «от Лиссабона на западе до Владивостока на востоке, от мыса Челюскин в России на севере до мыса Марокки в Испании» представители европеоидной расы, например, живут еще в Индии, на Ближнем Востоке, в Северной Африке. Поэтому единство европеоидов весьма относительно. По внешним признакам они весьма разнятся даже в пределах одного этноса — как пример, современные Франция и Италия. Исследователи в европеоидной расе выделяют подгруппы: нордическую, средиземноморскую, динарскую, фальскую, альпийскую, восточно-балтийскую, лапоноидную и другие подгруппы, которые на локальном уровне могут рассматриваться и как иные расы.

В этом отношении более важны наборы определенных типов, наборов индивидов с некими общими признаками в отдельном этносе. Есть и такое: при различии типов в рамках одной европеоидной расы в рамках отдельных культур существует расизм по отношению к отдельным типам. Характерный пример — это германский национал-социализм, который использовал расовый подход по отношению к европеоидам, к тем же славянским народам, евреям и цыганам.

В этом отношении хорошо известным фактом является то, что западноевропейцы замечают среди русских такие внешние типы, которые не встречаются у себя. Если говорить о тонкостях, то речь может идти не только о наборе общих физиономических признаков, но и, например, о цвете радужной оболочки глаза, а не только о столь часто распространенных среди русских типов признаках монголоидности. Поэтому расовый подход вряд ли стоит подводить в качестве аргумента общей идентичности русских и европейцев. Известная европейская русофобия может основываться как на расизме, так и на базовых культурных предубеждениях и стереотипах. И потом, следуя логике Ильина, к примеру, может получиться и такое: во внешнем облике Александра Сергеевича Пушкина просматриваются известные расовые черты. Следовательно, Пушкин — не русский и не европеец. Идентичность не обязательно связна с расой, хотя раса и может быть связана с ней.

Далее Ильин приводит чисто исторические аргументы: «Объединяет Россию с Европой и историческое родство. Еще во времена Средневековья представители правящего в Киевской Руси семейства Рюриковичей были связаны узами династических браков со знатными европейскими родами. Древнерусское государство активно участвовало в европейской торговле, а в Великом Новгороде была контора Ганзейского союза. Особенно тесные отношения с Европой установила Российская Империя времен Петра I, внутренний уклад которой во всех сферах жизни был реформирован по западному образцу. Активно участвовала во всех европейских делах с XVIII в., внося значительный вклад в ход событий, а порой и определяя его». Прочитав подобное, возникает вопрос: почему тогда династические браки представителей правящих династий Германии, Польши, Швеции и т. д. с русскими князьями после середины ХIII века прекратились, а контора Ганзейского союза после присоединения Новгорода к Русскому централизованному государству была навсегда закрыта? Также нельзя согласиться с утверждением Ильина о том, что внутренний уклад Российской Империи при Петре I «был реформирован по западному образцу». Обязательная пожизненная служба для служилого сословия и крестьяне, прикрепленные к построенным заводам — это разве «западный образец»? В свое время «неевропейская» сущность петровских реформ была блестяще разобрана историком Павлом Милюковым в его блестящих «Очерках по истории русской культуры». Петровская реформа, а потом и сталинизм доказали, что догоняющая модернизация предполагает заимствование элементов европейской культуры, но их адаптация на месте дает совсем иные, отличные от европейского образца результаты.

Атташе Департамента информации и печати МИДа продолжает подыскивать аргументы в пользу тождества России и Европы: «Многие историки склонны трактовать создание СССР и формирование коммунистического режима как отход России от „европейского пути“. В этой связи важно упомянуть, что социалистические идеи являются европейскими по своему происхождению. Именно в Европе был создан первый Интернационал и зародилось рабочее движение. Идеи социальной справедливости и сегодня пользуются большой популярностью во всех странах Европы, о чём свидетельствует высокий уровень поддержки социал-демократических партий. Если продуктом радикального социалистического эксперимента в СССР стало формирование авторитарного государства с ограничением свобод и ликвидацией нормальных рыночных отношений, то умеренная европейская социал-демократия во многом предопределила экономический успех таких государств, как Швеция и Германия. В этой связи можно говорить о европейском начале социализма, но разных формах реализации этих идей в Западной Европе и СССР». Здесь опять не то. Социализм социализму рознь. Дело не в историках, а как раз в самих европейских социал-демократах и их российском аналоге — меньшевиках. И те, и другие именно первыми указали, что ленинизм и практика большевизма коренным образом не соответствуют доктрине марксизма и установкам европейской социал-демократии. Лидер европейской социал-демократии Карл Каутский тогда писал: «Внутреннее окостенение, которое было свойственно народам Азии в течение тысячелетий, стоит теперь призраком перед воротами Европы, закутанное в мантию клочков европейских идей. Эти клочки обманывают сделавшийся слепым культурный мир. Большевизм приносит с собой азиатизацию Европы». В итоге типологически русская революция оказалась сродни не европейским буржуазно-демократическим революциям, а крестьянским революциям ХХ века в странах Третьего мира — революциям антибуржуазным, антиевропейским, если под Европой понимать тогдашний центр мирового капитализма.

Но вот еще один аргумент, часто используемый российскими западниками. Здесь мы обратили внимание на один эпизод прошедшего в конце августа в Российском совете по международным делам (РСМД) круглого стола по украинскому кризису.(2) Главный докладчик на круглом столе преподаватель МГИМО доц. Андрей Сушенцов в прениях заявил: «Россия — это европейская страна, и она предлагает консервативную версию европейских ценностей. Потому что она христианская страна, и она себя определяет преимущественно, как европейскую страну». Что тут можно возразить, и дело тут не просто в географии распространения религий по миру. Эфиопия, например — это тоже христианская, более того, православная страна. Филиппины — тоже, хотя они и католики. Проблема в другом. Дело в том, что со времен Первого Никейского собора христианство прошло несколько фундаментальных расколов, так что отдельные части его не стали признавать другие за истинных христиан и даже за христиан вообще. Например, православие и католичество признают только постановления с Первого по Седьмой Никейские соборы, но не далее. После этого пути их разошлись так, что возникли не только литургические, но и бытовые ограничения по отношению друг к другу. Но дело не только в догматике или обрядности, а в гораздо более глубоких культурных смыслах. После великой схизмы ХI века католическая церковь избрала преимущественно путь «катафатического богословия», в основе которого — рациональное познание Бога, а православная церковь — преимущественно путь «апофатического богословия», в основе которого — догматика (совершенное знание, не нуждающееся в развитии) и мистическое соединение с Богом. Последующее развитие католицизма по катафатическому пути привело к Реформации, т. е. дальнейшей секуляризации религиозного сознания: к упрочению в нем рационально-рассудочного, в ущерб мистическому — протестантизм, и неизбежному возникновению безбожного, потенциально самодостаточного человека. Научная революция и промышленный переворот с капиталистическими отношениями — закономерные следствия этой секуляризации. Поэтому рационализм, как важнейшая структурная составляющая европейской культуры, был заимствован Россией из Европы для догоняющей модернизации в ХVII—ХVIII веке, а не взращен в лонах собственной культуры. Более того, для возможности заимствования рационализма собственная религиозная культура была подавлена самим Российским государством, что породило такое тяжелое культурное явление, как Раскол. Таким образом, именно различная культурная и антропологическая основа разновидностей христианства является главным аргументом в пользу фундаментального отличия России от Европы. Разные в основе своей религиозные культуры производили разный в культурном отношении тип человека.

Поэтому, если говорить о соотношении России и Европы, то правильней говорить об отношении идентичностей по системе «свой — чужой». Здесь же очевидно, что европейцы воспринимают русских в качестве «чужих и других». И наоборот, представители российской интеллигенции видят в Европе «своих». Сама по себе российская интеллигенция была продуктом переноса на российскую почву рациональной европейской культуры. Но тут возникает парадокс в отношении оценки самой Европы. Рационализм как раз и отказывает нашим западникам и на передний план выходит квазирелигиозная сущность с ее слепой верой, обусловленная именно почвой русской культуры. Мы полагаем, что приведенные нами выше примеры «научных аргументов» российских западников в пользу «Большой Европы» хорошо демонстрируют этот факт. У людей в головах — ложная картина мира и своего места в этом мире. Поэтому в конечном итоге проект «Большой Европы» стратегически был обречен. Но, возможно, что он был оправдан как некая хитрая «византийская» тактика?

(1) Ильин Е. Ю. Концепция «Большой Европы». От Лиссабона до Владивостока: Проблемы и перспективы // http://www.vestnik.mgimo.ru/sites/default/files/pdf/007_mezhdunarodnye_otnosheniya_ilineyu.pdf

(2) В РСМД обсудят перспективы мирного урегулирования на Украине // http://russiancouncil.ru/inner/?id₄=6478#video

Дмитрий Семушин, редактор Европейской редакции EADaily